Исповедь нуменорца, носившего кольцо

5.

Хмель не берет абсолютно – могу выпить неимоверное количество и оставаться трезвым, как хрусталь. Так что все чаще пьем на пару с Гортхауром. Он говорит, что я совершенствуюсь во всех отношениях. Беседуем о самых разных вещах – в самом деле, мне многое стало понятней, картина мира – намного рельефней и ярче.

Уже мало кто в состоянии принимать участие в наших разговорах – быстро перестают понимать, утрачивают нить рассуждения.

А мне все труднее говорить доступно для всех. Да и желания особого нет.

Но люди любят загадочное и таинственное, так что по-прежнему большинство почитает за счастье быть вхожим ко мне. Правда, многие держатся несколько скованно, иные явно чего-то боятся. Пускай, это их личное дело. 

* * * 

Сегодня утром слуга, одевая меня, сообщил, что слышал, будто про меня поговаривают, что я – чернокнижник и даже, возможно, некромант. Забавно. Хорошо, хоть не некрофил! Право же, я скорее был некромантом тогда, когда поднимал ежедневно один отдельно взятый труп – собственное тело.

А вообще интересно. Надо расспросить Зигура поподробнее – он-то в этом изрядно смыслит. 

* * * 

Один из гостей сказал, что иногда в моем замке на него находит ощущение, будто он – в склепе. Я со смехом заявил, что такое ощущение – во всей столице. Усыпальницы богаче жилых домов. Так что у меня не замогильнее, чем где бы то ни было.

Можно подумать, во дворце жизнь бьет ключом. Конечно, дядя развил кипучую деятельность, вовсю реконструирует флот. Поговаривают о новой войне, и многие даже знают – с кем. Его Величество точно собрался брать Валинор. Работа на верфях не прекращается ни днем, ни ночью. Вот потеха! 

* * * 

Становлюсь все резче. Впрочем, просто в голову приходят более точные формулировки и все меньше охота прикусывать язык.

Настроение меняется с безумной быстротой. Я ныне гораздо лучше владею собой, но не вижу особой причины и необходимости сдерживаться.

Вчера кто-то (я и не счел нужным запомнить, кто) подвернулся под горячую руку, сказав какую-то глупость, – я почему-то мгновенно взъярился, глянул в его сторону – так неудачника в другой конец залы отбросило.

Теперь боятся уже откровенно, многие – заискивают. Впрочем, остается еще веселая публика, которую, по тем или иным причинам, уже мало что испугать может. Вот с ними в основном и развлекаюсь.

А так – пусть боятся. Кого не боятся, того втаптывают в грязь, пожирают с редкими аппетитом и небрезгливостью. Пусть. Меньше олухов с глупостями будут соваться. Все друг друга пытаются куда-то спихнуть, толкаются, как блохи на булавочной головке.

Чуть кто-то выделится талантом или красотой – норовят утянуть в общую лужу и там утопить. Чтобы выжить, надо или быть неизмеримо сильней, или – вовсе неприметным, чтобы никто внимания не обратил, не польстился...

Второе, разумеется, не мой случай. Я-то достаточно нагремел. Все время на виду, все время – скользят по мне взгляды, то гладя, то – покалывая, то – ощупывая... Скользят по моей ледяной броне – кажется, это тот самый стеклянный купол...

Когда я был не на людях, не в центре внимания? Разве в раннем детстве, дома: книги, залы и я... Каким загадочным и ярким все казалось. И – цельным, какой и может быть данность.

А сейчас эта данность препарированная лежит передо мной на блюде и красива красотой препарированного трупа.

Право, что красивей – живое тело с его тайной или – мертвое, лишенное тайн жизни, но уже окутанное тайной потустороннего? А можно ли это совместить? 

* * * 

Не все постигаемо, некоторые вещи пока не поддаются ясному исчислению. Разложение явления на составляющие – разложение – гниение... Почему – знак равенства? 

* * * 

Заходил Элендил. Заявил в какой-то момент, что я с жиру бешусь, и так мне много дано было, а я вечно большего ищу, над живой своей природой издеваюсь, зельями себя до исступления довел. Я бросил, что зельями больше не увлекаюсь. Он долго вглядывался в меня, потом его взгляд упал на кольцо. Узнав, чей это подарок, стал умолять снять зигурову поделку. Я, смеясь, напомнил ему о моей избирательной неразборчивости. Он вскоре ушел, заклиная меня быть осторожным. Славный он, жаль, сын на него не очень похож – слишком... «здоровый», что ли? 

* * * 

Да, еще – уходя, Элендил сообщил мне по секрету, что Верные собираются потихоньку перебираться на материк. Уж слишком тут, в Эленне, жареным начинает пахнуть. Воистину, в том числе в буквальном смысле. Сколько можно быть сырьем и топливом для Храма?

Кстати, звал с ними – если что. Я поблагодарил – право, это все-таки трогательно. Но я хочу досмотреть спектакль до конца. 

* * * 

Холодно. Снова холодно. Руки все время ледяные, это замечают все, кому выпадает их коснуться. Все вокруг приобрело удивительную четкость очертаний, но цвета несколько поблекли. Словно чуть подкрашенный чертеж... 

* * * 

Зрение, кажется, исправилось – просто надо было сосредоточиться и поработать над собой. Краски даже слишком яркие, вижу намного больше оттенков, кажется, даже такие, что обычное зрение не улавливает.

Вот в солнечном луче различается еще один красный, рядом с, казалось, крайним красным цветом... Описать трудно, но он есть. Он и в темноте есть... 

* * * 

Странно: теперь временами пропадает чувствительность – не душевная, разумеется, стоит ли это вообще отмечать...

Занятно то, что – телесная. Вот уж, казалось бы, мечта живущих! Впрочем, и это не без издержек. Схватился недавно по ошибке за горячий светильник и не заметил, пока горелым не запахло. Забавно ладонь дымилась... Боль вернулась, словно спохватившись, позже, но как-то невнятно и отдаленно, смутным отголоском. Может, это вообще – память тела и, не обрати я внимания, вовсе ничего бы не почувствовал?

Да и зажило все на удивление быстро. Даже слишком быстро. Почти на глазах.

Это уже вовсе занятно, тут даже эльфы не при чем. Что там Зигур говорил о майарских корнях?

Ну, право, это уже слишком. Размечтались вы, друг мой Аллор. И вообще, смотрите, за что хватаетесь.

Раньше, похоже, смотреть надо было... 

* * * 

Почему-то неприятно смотреться в зеркало. Что-то неуловимо скользкое и угрожающее мелькает, лицо несколько чужое. Но – все же красивое, хотя... Да, пожалуй, так: не располагающее. И – чужое. Даже в зеркале оно не на месте... 

* * * 

Все почти вижу насквозь, как стеклянное. И – всех. Раньше это могло показаться безумно интересным, ныне – скучно. Не менее серо и плоско, чем при обычном взгляде. Внутреннее вполне соответствует внешнему, а порой даже примитивней. Все очень легко делится на несколько простейших категорий. Сказал об этом Гортхауру, тот фыркнул: «А мне-то каково?» А он еще и бессмертный.... Наверное, на иных уровнях восприятия есть еще что-то интересное, надо просто проникнуть еще глубже... 

* * * 

Дядя рвется в Валинор. Эскадра скоро будет готова, почти все ругают Валар и благоговейно взывают к Мелькору, словно тот из-за Грани может что-то для их сделать. Воистину, у народа и с воображением, и с образованием крайне плохо. Да если бы Мелькор что-то мог, Гортхаур бы так не переживал и не злился! Я даже не уверен, питает ли он иллюзию, что хотя бы часть энергии от проливаемой в Храме крови попадает по адресу... не говоря уж о том, какой может быть с того Мелькору прок... 

* * * 

Кажется, дядя меня слегка побаивается. Следствие одно – если за столько лет не удалось приручить – уничтожить. Что же, пусть попробует.

 * * * 

Слухи вокруг моей персоны гуще: магия, со всеми ее разновидностями, чернокнижие и проэльфийские взгляды... Все в кучу.

Вот ведь люди, всюду нос сунуть норовят! Приятно, что с Ломизиром мы до сих пор вполне даже дружим. Из того, что к нему стекается, всегда можно выловить что-то интересное. А уж о своей драгоценной личности байку сыскать – и говорить нечего...

Некто заявил, что от картин моих веет жутью. Необъяснимой, но от этого не менее ощутимой. А с какой радости им добрыми быть? Вообще, что это за критерии для искусства – доброе, злое, приятное, жуткое? Есть красивое и уродливое, изысканное и примитивное, оригинальное и банальное, умелое и неумелое, в конце концов! А радовать я никого не стремлюсь. 

* * * 

Кажется, что все тело – натянутые нити, свитые в кольцо. По ощущению, это – единственно живое, что во мне осталось, остальное – оболочка. Мне кажется, что я рассыплюсь, развеюсь туманом, ежели попробую снять его. Воистину, оно сильнее, чем все зелья вместе взятые. О, подарки, конечно, не отбирают, но...

* * * 

Попробовал. Снять. Прах ходячий, точнее – лежачий. Это то, что отражается в зеркале. Именно «что», а не «кто». Никто. Нарисовал бы себя, но сил нет, руки дрожат. Спальня – склеп. У-сы-паль-ни-ца. Воздух склеился, слипся, залепил, как строительный раствор. Замурован. Зрение почти отказало, слух – еще хуже – часть звуков – как сквозь плотную ткань просачиваются, часть – иглами впиваются. Кажется, это предел. Кольцо почти выпило меня – это и есть – «третья составляющая»? Тогда последний шаг – освободиться от тела. Ну, это явно не за горами. 

* * * 

Дядя прислал гонца с приглашением. Что еще ему надо? Необходимо встать, хотя бы отдать распоряжения по дворцу. Кто знает, вернусь ли к себе. Пришлось надеть кольцо – вряд ли еще какое-то зелье поможет. Вполне пришел в себя. Ох уж этот подарочек! Впрочем, какая разница, сам же хотел жить быстрее и ярче. Сжигая себя – сгораешь, простейший закон бытия. Что же, не так уж на многое меня хватило... Впрочем, больше, меньше – какая разница? Одно приятно – старость меня все же не догонит. Воистину – стареть в этом балагане? Глупее – только оставаться здесь вечно юным.

Остается лишь заметить, что хоть немного развлечься все же удалось...

* * *

(Почерк очень ровный, перо почти прорезало пергамент.)

А смерть и правда – Дар. Не самый плохой, надо сказать. И не самый бесполезный. Только теперь – не для меня.

Что же, получай, что хотел, нелюдь...

Почему-то это даже не удивляет. Смешно даже, почему я раньше не уяснил, зачем это надо было Зигуру.

Видимо, при всей гордыне у меня все же несколько заниженная самооценка. Саурон доволен, только что руки не потирает. Не знаю, отчего он так радуется. Обманул, скажите-ка на милость...

Впрочем, в какой-то момент он перехитрит сам себя, раз такой умный. Когда-нибудь он основательно загремит, с треском и фейерверком, а уж я этому поспособствую. Ладно, «поживем – увидим», как говорят покойники.

Дядя, извини, но на Валинор я с тобой не пойду – да и не собирался.

К тому же у меня теперь иные счета и долги.

Я – проиграл и неплатежеспособен. Пока. Ведь игра, как это ни смешно, продолжается. Просто надо уметь проигрывать. И – отыграться.

 * * * 

Нуменорец захлопнул тетрадь. Он ощущал легкую дрожь во всем теле, стало совсем холодно. И неуютно. С трудом повернул голову – отчего-то на мгновение показалось, что за плечом он увидит того, чей дневник он только что прочел. Лицо Аллора ясно рисовалось в памяти – то, что он видел при последней мимолетной встрече, – неестественно бледное, с застывшей ухмылкой и обжигающе холодными, замороженными глазами...

Робко постучали в дверь. Вошел дворецкий, держа в руках свиток. Документ – завещание – был в образцовом порядке, удивительном для столь безалаберной личности. Начальник сыска обратил внимание на листок, отдельно зажатый в дрожащих пальцах слуги. «Советую покинуть остров, и чем тише и быстрее, тем лучше. А.».

Нуменорец, кивнув дворецкому, вышел из комнаты, по узкой лестнице поднялся на башню. Город вскипал праздником, в гавани воодушевленно трепыхались паруса готовой к отплытию армады. Бежать, предупредить, остановить? «Поздно», – лязгнуло в голове. Он постоял с минуту и быстро направился вниз – из замка – домой. Слишком многое надо успеть...