Пестрая Книга Арды

Глава 22.

Едва ступив на широкую мраморную лестницу, недомайар и Ауле с Курумо услышали в вышине грохот.

Небо стремительно потемнело. Через мгновение ураганный ветер обрушился на землю, едва не сметя их со ступеней. Яростный вой бури порой напоминал голос. Ауле, запрокинув голову к потревоженному небосклону, усмехнулся:

Кажется, Манвэ всерьез разозлился... Нечто подобное я наблюдал только при сотворении Арды, да еще когда Мелькор Деревья Унголиант скормил. Но тогда это были еще цветочки...

Новая бешеная волна чуть не оторвала их от земли. Аллор вцепился в перила, прикрыв собой Эльдин, Курумо распластался на камне.

Так вас и в море унести может, нахмурился Ауле. Он коснулся скалы рядом с лестницей, закрыл глаза, погладил ладонью шершавую поверхность. Внезапно она раздалась, образовав небольшую пещеру.

Быстро туда! прошипел Вала. Рев бури притих, они скользнули внутрь, и тут же смерч с новой силой пронесся над скалой, вздымая тучи пыли и ворочая камни.

Сможет ли он вернуться? проговорил задумчиво Аллор. По-моему, такое должно затягивать...

Эльдин мечтательно зажмурилась:

Вот так нестись куда-нибудь... Но для этого просторы Эа подходят...

Я уж было забыл, что именно эта стихия ему подвластна, пробормотал Курумо. Как-то и сейчас не увязываются в сознании он и это буйство.

Плохо ты его знаешь, проворчал Ауле. Надо как-то добраться в Ильмарин.

А может, можно внутри горы пройти? проговорила Эльдин. Ауле, ты можешь такое?

Вала с интересом посмотрел на нее, переглянулся с Курумо. Тот широко улыбнулся:

Ну и идея! Прямо подкоп или тайный ход!

А что делать? хмыкнул Аллор. Погода сегодня явно для прогулок не подходящая.

Ауле уперся ладонями в стену вперед и вверх. Камень начал подаваться, как мягкий воск, стало даже боязно вдруг оплывет свечой Таниквэтиль, погребя их под собой. Вала утер пот со лба с сотворения Арды он почти никогда не делал подобного, и снова взялся за работу.

 

* * *

 

Возвращающийся в залу Эонвэ был немало удивлен, когда на склоне возникли четыре фигуры, в которых он узнал Аллора с Эльдин и Ауле с Курумо. Вала шел по почти отвесному склону к ближайшей площадке, остальные двигались, держась за него.

Эонвэ воззрился на новых гостей.

Откуда вы взялись? спросил он, не забыв, впрочем, почтительно поклониться Ауле.

Горой прошли, усмехнулся Вала, перелезая через перила. Майар взобрались следом. А то нас бы снесло. Что случилось, кстати?

Эонвэ мрачно покачал головой и пожал плечами:

Они в комнате остались, потом раздался грохот, дверь и окно высадило, а там ураган и облики безжизненные... Мелькор их привести в чувство пытался. Потом Ирмо с Ульмо пришли, они вместе дозвались как-то.

Дозвались? Аллор переглянулся с Эльдин. И далеко они ушли?

Куда ушли? подался вперед Курумо.

Не знаю... неуверенно проговорил Эонвэ. Манвэ что-то про звезды говорил. Я не особо расспрашивал, захочет скажет... Вы в тронный зал проходите, все соберутся там.

Что же, мы подождем, Аллор направился в указанном направлении.

Звезды, протянула Эльдин. Неужели они преодолели Пустоту и добрались до Путей? Получается, они пытались уйти?

Сильно нужно было допечь, чтобы они пошли на такое, сощурился недобро Аллор. А вот если вернулись...

Все разнесут, злорадно усмехнулся Курумо.

Ауле задумчиво промолчал, что-то решая.

Они вошли в тронный зал, где уже был накрыт стол, и в то же время из другой двери появились хозяева Ильмарин и их гости.

Король и Королева заняли свои места во главе стола, и трапеза началась, как ни в чем не бывало.

 

* * *

 

Направляясь в Ильмарин в сопровождении сотворенных, Тулкас целиком погрузился в мрачные размышления. Готовность майар заколоть создателя при неблагоприятном для них исходе Круга его не удивила, даже не вызвала ни возмущения, ни обиды наверное, он сам бы поступил так же в подобной ситуации. Поэтому он только неопределенно ухмыльнулся, глядя на несколько озадаченные и почти смущенные лица Охтариэн и Талиона.

А вот что будет дальше, после того, как Манвэ объявил свою волю и Творец весьма недвусмысленно отреагировал? Участники Круга не могли не заметить этого, а что промолчали, не удивительно Владыка сам пусть разбирается с Единым, а соваться себе дороже, еще с двух сторон попадет. И все же... Он, Вала-Воитель, в стороне оставаться не сможет; хотя, чего проще просто исполнять приказы, что он и делал все это время. Что-то подсказывало Тулкасу, что он должен выбрать сам. Впрочем, выбор сделан свое слово он сказал, помогая Владыке подняться на ноги...

Строгий голос, проникший в его сознание, даже не удивил Валу но как давно они говорили в последний раз...

 

* * *

 

Что огорчает Тебя, о Единый? порывисто приблизился к сияющему престолу лучащийся огненно-золотистым светом один из младших Айнур.

Ничего особенного, не думай об этом... отступнике, словно бы вырвалось у Илуватара.

А что случилось? Айну Тулкас весь превратился в слух.

Я надеялся, что Мелькор займется созиданием и это будет во благо ему и другим. Но он жаждет главенства надо всеми, а пока искажает все, что они делают. Я мог бы вмешаться, но...

Ну почему Ты, о Единый, должен растаскивать их в стороны? Они что, сами справиться не могут? вскипел Айну.

Мелькор силен, дары его многообразны, и он искусно ссорит Валар меж собой, сбивая с пути. Вместо того, чтобы творить, они тратят время на борьбу со злом... Эру вздохнул.

Тулкас решился:

Позволь мне, о Единый! Я сражусь с ним, и он не посмеет больше мешать им заниматься своим делом.

Он сильнейший...

Я попробую! Побеждает тот, кто прав, а правда на нашей стороне, ведь так? глаза Айну загорелись.

 

* * *

 

Когда Эру развернул перед Айнур музыку, один из младших Айнур, Тулкас, не решился вплести свой мотив в мелодию. То ему казалось, что слишком неуместным он будет, то ненужным, ибо и так все совершенно. Попробовал присоединиться, когда возник диссонанс Мелькора, все равно уже возникло смятение... Его привлекали бешеные ветра Манвэ и яростное пламя Мелькора, неистовая мощь вод Ульмо и весомая красота построений Ауле. Старшие сильные, умелые...

Когда они уходили, чтобы дать бытие предпетому миру, неясная робость не дала ему выйти вперед и отправиться туда же, дабы создавать и развивать многообразие форм и сущностей, смутно роившихся в воображении. Куда ему младшему, не обретшему ясной темы, не увидевшему что-то свое, особенное в ткани видения... Не решился...

Но забыть, как это сделали многие, едва обратившие внимание на уход четырнадцати, не смог. А для него словно потускнели Чертоги Творца без золотисто-лазурного пения Манвэ и переливчато-сияющей улыбки Варды, струящейся зелени танца Йаванны и неугомонного кружения Оромэ. Даже черно-стальной вихрь Мелькора вспоминался без неприязни.

А еще стремительно-веселая, как блик на гребне увиденной в видении волны, звонко-яркая, лучащаяся... Нэсса. Ему не хватило тогда ее задорной, беззаботной решительности. Она звала его с собой, но он не мог идти просто так он должен был быть кем-то, быть нужным...

 

* * *

 

И вот его час настал он будет с ними, он защитит их покой, их творение, их музыку.

Позволь мне, Отец...

Перед ним предстала Арда затянутая дымом, корчащаяся в чаду и угаре, сотрясаемая вскипающей лавой...

Валар изменившиеся, усталые, озабоченные... Помрачневший Манвэ, сердитый Оромэ, возмущенный Ульмо. И радостно кинувшаяся навстречу Нэсса.

Тулкас, это ты! Ты все-таки пришел! А у нас тут такое... Но ничего, справимся, а я так рада...

И он рассмеялся счастливо-неуместно. Он был дома. И он защитит этот дом, где его ждали. Ничто и никто не остановит его. И сильнейший из Айнур не выдержал бурного натиска и отступил во Тьму.

А новый Вала приблизился к Манвэ и произнес слова присяги Повелителю нового мира: ...отныне и впредь, во имя Арды...

Ныне это твой дом, брат, произнес Манвэ, положив руку на плечо Валы. И наречешься отныне Астальдо, ибо это твоя тема в музыке.

Лучились ясным светом луга в Альмарэн, буйно тянулись к умытому дождями небу сотворенные Йаванной колонны деревьев, и с немыслимой высоты рассеивали свет Ормал и Иллуин.

Нэсса самозабвенно кружилась в танце, не пригибая высоких причудливых трав, чутко отзываясь движением на колебания струн лютни под тонкими пальцами Манвэ. Ниэнна тихо напевала чуть грустную песню, отчего все казалось непрочным и зыбким, и от этого еще более дорогим и любимым.

Но вот песня стала веселее, и тут сестра Оромэ приблизилась к Тулкасу и, схватив за руку, увлекла в радостную пляску. Эстэ сплела венки из выбранных Йаванной цветов, и Намо, улыбаясь, водрузил их на головы танцующей пары под поздравления и смех собравшихся. Долго сидели в тот день Валар все вместе; колдовские видения Ирмо окутывали сад, музыка и цвет, мерцание и смутный звон уводили куда-то в сказочный, неясный мир, щемяще-светлый, еще не виданный, не похожий ни на что уже виденное, и они плыли по мягким туманным волнам, одни в новом, незавершенном пространстве, и были как одно целое. Астальдо счастливо погрузился в зыбкий сон.

 

* * *

 

Потом было многое, и думать хотелось все меньше. Был долг и была присяга, и была злость: Отступник словно смеялся над ним самим своим существованием если бы не было этого бунта, он, Тулкас, не был бы нужен? Значит, своим счастьем он обязан Мелькору?! Так что, его благодарить, что ли, Врага?! Бред... Вот расправится с ним окончательно тогда поблагодарит...

 

* * *

 

Как давно это было... Сейчас полузабытый голос звал его, настойчиво и даже нетерпеливо.

Я к твоим услугам, Великий...

В это время с вершины Таниквэтиль раздался грохот, и ураганный ветер чуть не смел Астальдо со ступеней.

Что это? машинально спросил Тулкас.

К тебе обращаюсь, Астальдо, и на тебя Моя надежда, продолжал Творец, словно ничего не произошло. На верность твою надеюсь, ведь ты по своей воле сошел на Арду, дабы навести здесь порядок. А теперь Отступник вновь на свободе из-за затмения, нашедшего на Манвэ, прельщенного лживыми уверениями и обманувшего Мое доверие. Презревший Мое благоволение должен быть отстранен от власти и низложен, ибо гибелью обернется для Арды его падение. Взгляни, что делается! Пользуясь Моим расположением, он подчинил всех своей власти и начал творить беззаконие, бессовестно Меня же виня во всех своих ошибках и злодеяниях.

Но разве не исполнял он всегда и во всем Твою Волю, о Единый?

Исполнял, но, как оказалось, без должного рвения и понимания. И теперь, пользуясь данной ему властью и невзирая на Мои увещания, он принес зло в Валинор. Да еще смеет упорствовать в своем безумии!

Разве Айнур подвержены подобному?

Выходит, что так. Я, в милосердии Своем, предпочитаю считать его нуждающимся более в исцелении, чем в наказании. Ибо если он сознательно пошел против Меня... Так или иначе, ты должен призвать его к порядку, да смирится перед величием Замысла и высшей Волей, творящей сущее.

Как же я буду указывать моему Королю, что ему надлежит делать?

Если он не склонится перед Предопределенностью, то не быть ему более Королем Мира, и не Мне тебе рассказывать, как надлежит поступать с отступниками.

Тулкас собрался было возразить, но Единый продолжал:

Манвэ разрушитель по природе своей, но, исполняя Волю Мою, не творил зла, и сдержано было буйство его. А теперь должно смирить бунтовщика, пока не натворил бед.

Грохот бури стих, и над Валинором воцарилось недоброе молчание.

И мне, младшему из Айнур, Ты предлагаешь справиться с этим? спросил Астальдо, решив потянуть время.

Ты не побоялся выступить против Мелькора. Впрочем... в голове Астальдо снова возникла тишина. Он ускорил шаги, стремясь к вершине: что там стряслось? Он и так отстал от Ульмо с Ирмо остановился, дабы выяснить, идут ли сотворенные с ним в Ильмарин. Оказалось идут. Потому что... Потому...

Голос Творца раздался снова:

Для тебя не составит труда справиться с ним, да и с Мелькором впридачу у них сейчас не хватит сил сопротивляться. Ты возьмешь власть в свои руки и охранишь Замысел от буйных безумцев, чье место в Мандосе, раз они не понимают по-хорошему. И Варда должна понести наказание вместе с ее супругом в конце концов, таков был ее выбор. Твои майар помогут тебе и получат Мое прощение, и их грехов не вспомяну более. И к остальным в Валиноре, не утратившим разум и верность, воззови не медля, объединив на борьбу с Искажением...

Вала вскипел: дивное предложение опять добивать... А что? Добил же он тогда Мелькора. Для Врага много не бывает. А то, что гадко это все... Надо значит надо. И вчера собирался сделать то же самое. Значит, правильно его Эльдин обругала. И Единый его иначе не воспринимает конечно, для того на Арду и отпустил, чтобы расправился с кем надо. С кем прикажут... А ведь он хотел защищать, мыслил, что он воин, а не... Тулкас не докончил мысль, обратившись к Единому тихо и зло:

Я воин, а не наемник. Манвэ поступил по закону, и не мне оспаривать его решение. К тому же я присягал ему.

Ты прибыл на Арду, дабы хранить ее от зла какая тут присяга?!

Вот я и буду хранить! огрызнулся Тулкас, вваливаясь в разгромленную комнату.

Проходи, Астальдо, проговорил сидящий на полу Манвэ. Как добрался? Что с тобой? поинтересовался он, глядя на перекошенное лицо Воителя.

Настроение больно хорошее, прошипел в ответ Тулкас.

Присутствующие вопросительно уставились на него, тот зло рубанул кулаком воздух:

Мне наконец-то прямо объяснили, какова моя Тема. Впрочем, я это давно понял: просто бить морду тем, на кого укажут. Вчера Мелькору, как всегда, сегодня тебе, Манвэ...

Легко! усмехнулся Владыка.

Вот сейчас и врежу, честное слово! Ты позабыл, что я после Круга сказал?!

А теперь, вижу, Отец соблаговолил лично побеседовать с тобой.

Это не имеет значения. Клятвы не стареют. И пусть голову сверлит, сколько влезет, нечему там болеть кость, Вала постучал себя по лбу указательным пальцем. Сам такого сотворил.

Успокойся, улыбнулся Манвэ. И спасибо тебе... Пошли пока в тронную залу а там и решим, что делать.

 

* * *

 

Присутствие Ауле и майар несколько оживило застолье, но ненадолго. Все участники были мрачны и настороженно вслушивались в свои ощущения, ожидая удара. Тихие полумысленные разговоры шелестели от одного к другому: отношения стоило довыяснить заранее. А также обсудить дальнейшие защитные действия в мирный исход всем верилось слабо.

Похоже, придется собираться заново: выбор никого не минет, произнес Манвэ, вертя в пальцах самокрутку.

Ну и пускай! бросил Тулкас. Лишь бы не вмешивались те, кто против...

Будем Арду из-под власти Эру извлекать? мрачно усмехнулся Ульмо. Ну почему Он настолько возмутился из-за этой истории? За что Он тебя так, а, Манвэ?

За все разом... Да что уж теперь... Я столько о себе лестного от Него услышал, что более инструментом в Его музыке быть не в состоянии, да и не желаю пусть и ведущим... Владыка вздохнул.

Ну чем плохо, если мы все помиримся? всплеснул руками Ирмо. Не будет больше войн не в этом ли Замысел?

Он не верит, что я не попытаюсь еще раз что-то нарушить или изменить, покачал головой Мелькор. Не то важно, чтобы мир был, но чтобы он соответствовал. А я, чего доброго, возьму и снова что-то учиню... Вала невесело усмехнулся.

Так и Валинор-то уже не на Арде что уж тут учинять? пожал плечами Ирмо.

Не в этом дело. Просто либо мы готовы без разговоров делать то, что Он нам прикажет, либо будем поступать по собственной воле. Главное отношение, процедила Варда, отпив из кубка. А какое уж тут отношение... она покосилась на супруга.

Значит, будем обороняться. Может, и устоим, проговорил, нахмурившись, Тулкас.

Но прежде каждый должен определиться заставлять воевать с Единым я никого не собираюсь, Манвэ движением головы отбросил волосы с лица. Значит, опять всех на Круг буду созывать.

А может, лучше у меня в Садах соберемся? предложил Ирмо. Там как-то уютней, улыбнувшись, добавил он.

А если начнется что-то? Жаль Садов, тень пробежала по лицу Владыки. И для тебя неприятностей не хочу.

Неприятности... скривился Мастер Грез. А то так у меня существование безмятежное! А в Садах, кстати, поди выяви, где грезы, а где мысли.

Может, ты и прав, улыбнулся еле заметно Манвэ. А соберу остальных я сам попробую дотянуться. Нечего Эонвэ лишний раз светиться, добавил он.

Подумаешь! передернул плечами майа.

Думаю сейчас я. И так полагаю лучшим, отрезал Владыка.

Как пожелаешь, Эонвэ склонил голову.

Тогда я приглашаю всех собраться вечером в Лориэне, сообщил Манвэ присутствующим и сосредоточился, взывая к остальным Валар.

 

* * *

 

До вечера еще было время. Ожидание выматывало.

Спеть, что ли? задумчиво проговорил Златоокий.

И правда, спой! смущенно поддержал его Гортхауэр.

Присутствующие присоединились к просьбе. Вардонэль, с начала обеда не отлучавшаяся из залы, сбегала за лютней и протянула ее майа. Тот осторожно принял инструмент, подтянул струны. Тихо взял первый аккорд. Песня о чем-то далеком и прекрасном, хрупком и дорогом заструилась, мерцая теплым светом, мягко обволакивая зал... Допев, Златоокий протянул лютню черному майа. Тот удивленно взглянул на него:

Мне? Я давно уже не играл... Мне меч привычнее...

Вот и играй теперь помнишь, как мы когда-то песенные поединки устраивали? слегка улыбнулся Златоокий.

Гортхауэр кивнул и с неожиданной робостью взял в руки лютню. Покосился на Мелькора тот ободряюще ухмыльнулся.

Слова языка, прежде никогда не звучавшего под сводами Ильмарин, почему-то сейчас оказались понятны всем и словно повеяло в зале терпкими ветрами Эндорэ; запахи хвои и морской соли, нагретой сухой травы и дорожной пыли скупыми, выразительными штрихами вырисовывали очертания живых земель, открытых времени и переменам...

 

* * *

 

Не успел Владыка сосредоточиться на призыве, как в дверь залы постучали и на пороге объявилась очередная гостья всем присутствующим хорошо известная. Да и кто в Валиноре не знает Амариэ Прекрасную, первую красавицу Валмара, надменную ученицу Повелителя Арды?

Сейчас утонченное лицо эльфийки выглядело встревоженным, взлетающие к вискам вслед за бровями глаза цвета северных морей тревожно блестели. На мгновение замерев у входа, она отыскала взглядом Короля Амана и поспешно приблизилась к нему.

Учитель, приветствую тебя! она поклонилась, согласно этикету; впрочем, видно было, что многочисленные гости тому причиной. Она огляделась, ее глаза слегка расширились, задержавшись на Мелькоре, но ни один мускул на лице не дрогнул.

Мелькор не без труда подавил дрожь Йолли, последняя Королева Ирисов...

Здравствуй, Амариэ, произнес Манвэ, прервав попытки дотянуться до отсутствующих собратьев. Проходи, присаживайся. Выпей вина тебя что-то встревожило? его голос прозвучал непривычно мягко. Говори, не смущайся.

Да, Учитель. Что-то стряслось в Блаженной земле... Амариэ присела на табурет у стола и отпила глоток из кубка, что протянул ей Эонвэ. Я слышала о Круге и об... она чуть помедлила, Указе... Но этот ураган у нас несколько крыш снесло, я хотела раньше прийти, но дверь даже не открыть было... Что это было? Почему? она смущенно умолкла, неотрывно глядя в лицо Манвэ.

И ей все рассказывать? Еще не хватало и ее втянуть! Или сказать ей правду о ее происхождении в том числе может, отшатнется, уйдет? От нее мало что скрывалось, но это? Нечего ей здесь делать, эльфийке, где Валар скручивает. Или просто услать, она не может не послушаться...

Этот смерч... Это ты?! чуть дрогнули нежные, красиво очерченные губы. Что случилось... с тобой?

Ты же видишь ничего. А это... так... сорвался.

Ты?!

Ну, бывает. Надеюсь, никто не пострадал?

Нет, только у нескольких ушибы, волной отбросило...

Владыка облегченно вздохнул.

Может, домой пойдешь? У меня дела. Если хочешь, завтра побеседуем...

Кто осмелится не исполнить просьбу Короля?

Завтра... С чего ты взял, что оно наступит это завтра?..

Можно, я останусь? ...откуда этот страх в глазах? Пожалуйста, разреши, я тихонько посижу, слова не скажу... Не гони меня, прошу! Учитель...

Манвэ неожиданно беспомощно огляделся по сторонам, словно ища совета. Эонвэ, не высидевший в Лориэне и нескольких часов, Златоокий, оставшийся на свою голову... Да что они все, сговорились?!

Учитель! Амариэ, соскользнув с табурета, неожиданно припала к его ногам. Умоляю...

Я же не учил этому! Ее не учил! Зачем... Манвэ резко поднял девушку с пола, впрочем, тут же как можно бережнее погладил золотисто-огненный шлейф пышных волос.

Не надо, не поступай так больше. Ну, успокойся... Можешь остаться, если так хочешь. А потом поговорим.

Он усадил ее в кресло, и она застыла, незаметно поглядывая на мятежных майар и на Мелькора с Гортхауэром.

Владыка же вновь настроился, стараясь дотянуться до Оромэ. Ответ пришел почти сразу:

Слушаю, Владыка.

Приходи вечером в Лориэн. Будет сбор. Сообщи это и Ване с Йаванной.

Хорошо, Манвэ. Значит, в Лориэне?

Да, я жду.

Вдруг его дыхание словно перехватило. Сначала он не понял, что это, но в следующее мгновение стало ясно золотое колье, сдавив шею, гнуло к полу. Попытался освободиться замок не поддавался.

Ты опять за свое? раздался все тот же голос. Думаешь, из себя вышел, так тебя уже и достать нельзя? Забыл в неуемной гордыне своей, что Мне все в этом мире подвластно? Что же, коль скоро тебе расхотелось быть Владыкой, будешь цепным псом кем ты, собственно, и был так ведь тебе казалось?!

Манвэ не отвечал, пытаясь содрать проклятое колье, в самом деле всегда напоминавшее ему ошейник. Металл плющился под пальцами, но не рвался. Да и сил почти не осталось их высосала последняя отчаянная вспышка.

Ошейник пригнул его к полу, вынудив упасть на колени.

Вот так... Раз не понимаешь по-хорошему... И бешеных псов можно выучить. Полагаешь, управы на тебя нет? А ну, место! Место, Манвэ!

Сорвать, немедленно сорвать... Сил нет даже на то, чтобы еще раз покинуть облик...

Хоть бы не позорился... Отец! последнее слово Манвэ словно выплюнул с непередаваемым презрением в этот момент ему было непереносимо стыдно за Сотворившего.

Ну, видишь, кому служишь? Он всего лишь инструмент в руке Моей, сторожевой пес, натасканный на врагов Замысла, раздалось в голове у Тулкаса. Скрути его, чего ты ждешь?!

Оторопевшая на мгновение публика бросилась к Манвэ, пытаясь помочь, еще не очень соображая, в чем дело на сей раз.

Айо вцепился мертвой хваткой в плечи Златоокого, пытаясь накрыть сознание друга спасительной пеленой, толку от бессильного возмущения не могло быть никакого.

Пытавшихся приблизиться Валар отталкивало от цели нечто, подобное сильному встречному течению. Объединив усилия, они попытались пробить эту стену. Наконец Тулкасу, Мелькору и Ульмо это удалось, и Вала-Воитель принялся выламывать заклинивший замок.

Что-то невыразимо гадкое, как волна полузабытого кошмара, поднялось перед глазами Курумо. Ошейник с острыми зубцами, вязкая струйка крови на известковой белизне подбородка, судорожно сжатые пальцы и над ними стальные браслеты наручников... Браслеты... Жаркая пелена затянула зрение, он бросился вперед, крикнув: Браслеты! Снимите...

Его отбросило в сторону словно ударом по голове, раскаленные клещи сдавили лоб и виски.

Ауле, протянув Тулкасу свой режущий железо нож, рванулся к ученику, пытаясь привести его в чувство.

Бешеный клубок напряжения и злобы словно ускорил надвигающиеся сумерки, в зале потемнело. Отшвырнув искореженный ошейник, Тулкас взрезал браслеты по возможности осторожно. Манвэ прошипел: Быстрее!, и Астальдо несколькими резкими рывками завершил работу. Нож было заскользил в крови, но это было последнее движение, изорванные браслеты, отличавшиеся некогда тонкостью работы и изяществом отделки, валялись на полу, покрываясь кое-где бурой коркой.

Амариэ, сжавшись в кресле среди поднявшейся суматохи, судорожно пыталась осмыслить происходящее. В том числе происходящее с ней что-то росло из глубин сознания, наливалось мутно, как опухоль или готовый вот-вот лопнуть нарыв. Песня, услышанная еще из-за двери, странно знакомая, точнее язык ее, похожий на шелест трав или перестук капель в сталактитовой пещере... Ей показалось, что она разобрала слова, но откуда ей было понять их? Каким образом? И почему такими болезненно знакомыми показались ей лица Мелькора и Гортхауэра, если она и Черного Валу-то видела один раз, да и то... А знала Амариэ именно это лицо в обрамлении ночного цвета волос, помнила звездные глаза. Откуда? Почему когда-то, в раннем детстве, облик Манвэ напомнил ей кого-то очень близкого? Взгляд ее упал на покореженные браслеты и красноватые потеки на прихотливом узоре, их покрывающем. Кровь... ее запах: так уже было капли, приторно пахнущие, дым и звуки речи, тот язык, на котором пел черный майа... Что это? Кто говорил с ней? Откуда ей помнить подобное? Хоть бы Манвэ объяснил, он же никогда не отказывал во внимании своей ученице. Да какое там...

 

* * *

 

Владыка всматривался в узкое лицо спящей в мягкой траве Лориэна девчонки-эльфа. Грустно опущенные углы губ и чуть нахмуренные брови. Она последней осталась в Саду, не распрощавшаяся со сном для новой жизни. Остальные уже разошлись по новым семьям. Покосившись на Ирмо, Король, сам не зная почему, погладил тепло-золотые, как свет Лауреллина, волосы. Девчонка сонно пошевелилась, смешно потерла кончик носа. Потом открыла глаза с начавшей проступать через серую дымку морской бирюзой.

Они скользнули по лицу Ирмо и остановились на Манвэ, радость мелькнула в них, словно увидела кого-то знакомого. Она широко улыбнулась Владыке и потянулась к нему. Тот неуверенно протянул ей руку, она уцепилась за пальцы, потом зевнула и улеглась, положив на них голову.

Король еле заметно закусил губу и прикрыл глаза. Чуть сгорбился, тяжелые темно-золотые волосы почти закрыли лицо.

Как ее звали? мерно проговорил он, не глядя на Ирмо.

Какая теперь разница? поморщился Лориэн. Кажется, Йолли... Да, точно, Йолли.

Хорошо. Пусть спит, я пришлю за ней кого-нибудь из дома Ингвэ. Попозже.

Девочка улыбнулась чему-то во сне и разжала пальцы. Король осторожно высвободил руку из-под ее головы и резко встал.

Значит, Йолли... Он как-то неуверенно кивнул Ирмо и быстро зашагал к выходу.

 

* * *

 

Амариэ вжалась поплотнее в кресло, обхватив голову, сейчас ее Учителю явно было не до расспросов.

 

* * *

 

Пока Тулкас расправлялся с браслетами, Ауле пытался привести в чувство ученика. Курумо не отзывался, и Великий Кузнец почувствовал, что отчаянная злость заполняет его мутным потоком, ворочающим мусор давних обид. Сколько можно?! Ладно, ему в свое время досталось, и Манвэ есть за что платить, хотя последнее деяние Единого и не укладывалось уже в рамки разумного, но Курумо за что?! За умение видеть и мыслить? За нерадостную память? За что так?!

Запрокинув голову к потолку, Ауле уже не осознавал, что кричит, посылая проклятия в Чертог, которого они вряд ли достигнут, но услышаны будут. Все, что накопилось за эти эпохи, вспоминал Вала-Кузнец, задыхаясь от бессильной ненависти.

Никогда... Слышишь, Ты, никогда больше я не буду повиноваться Твоим приказам не будет больше ни цепей, ни ошейников!

Он вновь склонился над Курумо, пытаясь передать майа хоть часть силы, тот слабо застонал, но не пошевелился, даже глазные яблоки под опущенными веками были неподвижны.

Ненавижу... прошептал Кузнец, вглядываясь в застывшее, словно мраморная маска, лицо ученика. Безнадежность. Вдруг не вернется больше? Если не удастся дозваться как с трудом удалось это тогда, в семьсот шестьдесят третьем году Второй Эпохи...

 

* * *

 

Семьсот с лишним лет угасающей с каждым днем надежды. Хорошо еще, Ульмо подсказал направление, поделился тем, что донес ему крошечный подземный ручей...

Очередной тоннель привел в высокую сталактитовую пещеру в одной из стен некогда был пролом, но сейчас он оказался завален каменным крошевом обвала. Майа не было и здесь что же, придется искать дальше, прочесывая горы. Бездумно обойдя нерукотворный зал, Ауле опустился на плоский камень рядом с обвалом и вдруг почувствовал, как волной ударили в грудь отчаяние и боль, дохнуло смертью. Жаждой и одновременно страхом гибели. Вскочив, он кинулся к груде камней, внутри которой билось, угасая, чье-то сознание. Чье? Может ли это быть?

Курумо! невольно вырвалось у Ауле, позабывшего, как опасно кричать в горах; впрочем, нового обвала не последовало все-таки свое творение, и только эхо робко и как-то фальшиво откликнулось на зов. Только ли эхо? Снова накатила волна тоски и бессилия, словно кто-то рвался на свободу из силков или паутины.

Бросившись к камням, откуда сочилось это ощущение, Вала начал лихорадочно разбирать их, разгребая крошку и откидывая крупные осколки. Внезапно рука коснулась чего-то мягкого с содроганием склонившись поближе, Ауле разглядел край плаща...

Липкий, душный ужас мешал двигаться, но он заставил себя осторожно убрать камни и пыль, а потом взглянуть на то, что было под ними.

Курумо лежал, неловко подогнув под себя руку, запрокинутое, словно выточенное изо льда лицо исказилось от боли. Другая рука была откинута в сторону, кисть придавил упавший камень, и пальцы, подобно раздавленному пауку, высовывались из-под него.

Ауле бережно очистил лицо от скулы до подбородка тянулся надрез от лежащего тут же острого осколка.

Вала снял плащ и, завернув в него ученика, вышел на воздух семьсот лет поисков подошли к концу и... что дальше? Майа не было в этом мире, точнее, тонкая нить еще привязывала к жизни умирающую сущность, а сам он пребывал неизвестно где. Среди зыбких, скользких теней, струящихся в удушливой мгле. Ауле трясло от этого неопределимого, но явного присутствия совершенно чуждой Арде силы. Враждебной. А сейчас она перемалывала, переваривала его ученика, единственного, незаменимого, любимого, наконец. Не смог уберечь ни одного, ни другого зря их ему, трусу безвольному, доверили.

Как он упустил майа, как позволил уйти из чертога после того, как видел эти глаза, впившиеся в огонь...

Курумо! позвал он снова, всем существом потянувшись к ученику. Ему вновь почудился слабый отклик. Или все же не почудился? Он слился сознанием с камнем, вся сила гор переливалась в него, и скала, в которую он начал превращаться, двинулась в липкую муть.

В следующий миг его внесло словно в середину огромной воронки, в центре которой, в переплетении паутинных нитей, источая волны отчаяния и гибели, висело нечто. Сгусток сути, слабо и судорожно мерцающий во мгле, подобно искорке...

Курумо! Отзовись! зов заметался, путаясь в нитях и обрывая их. Одна вдруг задрожала, натянувшись до предела, дернув сгусток в сердце паутины. Послышался то ли голос, то ли стон, он захлебнулся, едва зазвучав, разбился о сплетения нитей...

Вала ринулся туда, приблизился к источнику зова и, содрогнувшись, оцепенел: дрожащий комок-искорка, спеленутый мерзкими путами, колышущий безнадежным биением стылую жуть, и был тем, кого Ауле искал все эти бесконечные годы, точнее, распадающимся и осознающим распад сознанием потерянного майа.

А самого сознания почти не осталось, оно меркло, все меньше принадлежа майа, растворяясь в этом безумном нечто, сливаясь с ним, но не утрачивая ясности. Оно работало: лихорадочно вспоминая, перебирая боль, страх, ненависть и еще многое жуткое, чему нет названия, то, что хуже смерти, свое и чужое, НИЧЬЕ...

Личность, точнее, ее останки, становились Вратами, а за ними клубилось неистребимое и несуществующее, вездесущее НИЧТО...

Неистребимое пока есть кому осознавать, чувствовать, терзаться, думать... БЫТЬ...

Задыхаясь от жалости и отвращения, Ауле позвал снова, пытаясь разорвать сеть, сосредоточась на одном: вырвать майа из цепких, злых объятий. Он звал, вкладывая в этот зов всю силу горных недр... Наконец ему ответили слабо, искаженным усталостью голосом:

Кто здесь?

Это я, Ауле, ты узнаешь меня? Я помогу тебе вернуться...

Уходи, здесь опасно... для живых.

Только с тобой.

Не надо, меня уже почти нет. И хорошо. Прости за беспокойство и спасайся.

Я пришел за тобой. Ты должен жить, ты не можешь исчезнуть вот так.

Могу. Когда-нибудь это меня уничтожит. Осталось немного, я потерплю.

А как же я?

А какая радость от ходячего трупа? Только мучить будем друг друга я ведь не смогу забыть, а беспамятным и подавно жить не хочу. Зачем тебе столько неприятностей, да еще от чужого сотворенного?

Значит, ты никогда не считал меня своим? Хоть чуть-чуть? Ведь это из-за меня ты... Горечь душила Ауле, а жадное до страданий Ничто подхватило тысячами голосов, как жуткое эхо: ...не твой, не твой, ты один и будешь один всегда, ни одного из них не уберег, трус, ничтожество... ничто... Вала чувствовал, как отчаяние опутывает, лишая сил, сейчас Бездна поглотит его, как пылинку, но не уничтожит он станет ее бессмертной игрушкой, корчащейся от душевных мук бабочкой, пронзенной иглой воспоминаний, раздавленной и униженной... Как Курумо, что ждет небытия уже семьсот лет и не получит, ибо нужен этой нетварной твари именно живым настолько, чтобы осознавать себя. Чтобы помнить и вспоминать. Все время. Всегда.

Ну нет! злость и боль неожиданно переросли в ледяное спокойствие, усталое презрение. Не твое это дело, ты, бескрайняя помойка, тебя это не касается, сами разберемся!

Он рванулся напролом, наконец дотянувшись до того, что осталось от его ученика, и вцепился мертвой хваткой.

Пойдем отсюда можешь не считать меня своим Учителем, и поделом, можешь не вылезать из Лориэна, но нечего эту гадину тешить!

Но... вернуться в Валмар эти взгляды...

Да сиди хоть все время в моем чертоге, все равно все уже привыкли за семьсот лет, что тебя нет...

Семьсот?!!

Да, и все это время я искал тебя, все горы излазил. Пусто без тебя, понимаешь?

Но я... тоже пустое место.

Так или иначе, у меня ближе никого нет и этой дряни я тебя не оставлю! Ауле с отчаянной решимостью, не выпуская майа, рванулся назад было тяжело, словно он увяз по пояс в трясине. А Курумо вообще по шею.

Брось, выбирайся сам, донеслось до сознания Валы.

И не подумаю! Лучше помоги настройся на горы или хотя бы на что-то хорошее.

Не могу что ни вспомню, сразу такое всплывает... Ты знаешь, что. Ничего, что привязывало бы к жизни, вспомнить не получается...

Тогда вообще ни о чем не думай, просто тянись ко мне. И ничего не бойся.

Ауле вызвал в памяти горы. Перед глазами каменные массы вспенивались мощными гребнями и опадали, изрыгая потоки лавы, грохотали лавины и сверкали блестящими каплями драгоценные камни в еще колышущихся сводах пещер. Сила Весны Арды, сила творения вливалась в него; расправляя плечи, он ощущал единение с Ардой, и она выталкивала чужеродную сущность, принимая тех, кто был един с ней, в свои объятья. Лопались клейкие путы, Ничто отступало, силясь утянуть с собой лакомый кусок, но Кузнец расхохотался в отсутствующее лицо, и смех его был подобен обвалу.

Муть рассеялась, и Ауле, судорожно прижавшего к себе майа, словно волнами выкинуло на берег, на каменный пол у входа в пещеру.

Едва переведя дыхание, он вгляделся в лицо Курумо. Веки майа слегка дрогнули, колыхнулись ресницы. Поднялась и опала грудь.

Подтащив его к ручью, Ауле осторожно плеснул водой в лицо ученика, вытер рукавом оцарапанную щеку.

Глаза приоткрылись:

Прости, Ауле... Я думал, так лучше будет для тебя, в первую очередь. От меня одни неприятности... Пустой, несчастный взгляд, лишь плавится в глубине черный лед.

Неважно, Ауле сжал плечи майа как объяснить ему, как высказать все, что передумал и перечувствовал за эти годы: горечь и нежность, стыд и надежду, тоску и веру... Пожалуйста, не уходи больше, я все понимаю, но не могу остаться без тебя насовсем. Не могу.

Майа лежал у него на коленях, хрупкий, как льдинка с пламенем внутри. Сейчас лед не выдержит, треснет, рассыплется и растает... Вала прижал Курумо к себе уберечь, не дать раствориться снова:

Не оставляй меня...

Медленно-медленно шевельнулись растрескавшиеся губы:

Если ты хочешь... Если тебе так лучше... Я останусь. Я выдержу, привыкну. Я буду если ты хочешь...

Будь. Только будь и все... Вала опустил голову.

Искалеченная рука коснулась его плеча майа еще не обрел чувствительность:

Я не брошу тебя больше. Даю слово такое больше не повторится. Я буду жить...

Лед в глазах майа плавится, тает, становясь водой, льется... капает:

Я смотрел в огонь в тот вечер, до того, как увидел кровавый закат, я ждал хоть какой-то знак, но ничего не увидел, огонь не ответил мне, да и с чего бы? Он никогда не отзовется для меня... Но один знак я углядел дороги. Может, я просто ошибся, приняв за дорогу путь в Ничто? Глупец...

Бывает, не кори себя еще и за это. А дороги порой оказываются добрее, чем кажутся. Пойдем ко мне. Домой.

Сняв пояс, Ауле бережно замотал поврежденную кисть, потом поднял почти невесомое тело майа:

Пойдем домой.

 

* * *

 

Знакомая боль вцепилась в Ауле, мешая сосредоточиться, режущий свет пронзал глаза, застилая их туманом. Мысли разбегались из-под слепящего лезвия лучей, покидая горящую голову. Он начал падать, неловко, боком, не выпуская из судорожно стиснутых рук плечи ученика.

Манвэ бросился к Кузнецу. Сбившись в кучу вокруг Ауле, Валар пытались хоть как-то загородиться и защитить. Вдруг Мелькор прав, и противостояние не безнадежно? События и удары обрушивались с непостижимой быстротой, не оставляя времени на размышления, оставалось лишь уворачиваться и огрызаться, защищаться и защищать. Ткалась, просачиваясь сквозь пальцы, тонкая паутина, незримо окутывающая залу. Хрупкое, непрочное покрывало, и все же... Показалось, или тяжко нависшее небо чуть отступило и стало легче дышать? Но боязно расплести пальцы, страшно опустить руки. Будет ли передышка ведь силы не безграничны... Кажется, все же отпустило словно противоборствующие стороны разошлись по углам, собирая силы для новой схватки. Вдруг и Творец способен уставать?

Пошатываясь устало, Валар принялись отвоевывать Ауле у беспамятства, ругаясь сквозь зубы.

Мелькор осторожно высвободил Курумо из рук Кузнеца и слился с ним сознанием как когда-то, в момент сотворения, когда сущность майа серебристой искоркой билась и пульсировала на ладони. Та его часть, что он отринул, не узнав в ней себя, спустя годы... Он бережно притягивал сотворенного к себе из мутно-серых глубин, старательно избегая касаться впившегося в самую суть майа обруча. Связь творца и творения была сильнее сущность, носящая теперь имя Курумо, покоилась в руке Мелькора. Майа вернулся. Распахнул глаза, глядя на сотворившего, потом опустил их:

Спасибо... Мелькор, прошептал он.

Черный Вала немного вымученно улыбнулся в ответ. Не Учитель: Учитель Ауле. Что ж, поделом, нечего гонять было!

Лежи тихо, отдыхай, проговорил Вала, погладив Курумо по голове. Почувствовал, как тот еле заметно вздрогнул.

Что с тобой... ирни? нет сил выговорить это чужое, не им данное имя.

Майа смятенно взглянул на Мелькора:

Ты называешь меня так? Тебе не... противно?

Не надо, прошу тебя! Я и так наказан за свою несдержанность... Ты никогда не признаешь меня своим?

А разве тебе нужен исполнитель? Палач... Ты же другое творил... Другого. Вот Ортхеннэр...

Ортхеннэр это Ортхеннэр, а ты это ты, Мелькор осторожно сжал руку майа ту самую, что нанесла удар, ту, которую раздробил камень. Я же вас обоих творил... Вы оба нужны мне, поверь, пожалуйста!

Я поверю, правда... Ты только не волнуйся, не ругай себя, хорошо? Я не хочу, чтобы ты переживал еще из-за меня. Только... ты не обижайся, я не брошу Ауле у него никого нет, понимаешь?

Нет, что ты! Я все сделаю, чтобы тебе не пришлось выбирать между нами.

Майа благодарно улыбнулся. Потом улыбку словно стерло с лица, он беспокойно дернулся, пытаясь приподняться:

Ауле! Где он?

Мелькор помог ему подняться.

Только не дергайся, не влезай тебе лишь хуже будет. Я пойду помогу им.

Курумо мрачно кивнул, неотрывно глядя в том же направлении, потом виновато покосился на Мелькора. Тот ободряюще кивнул, потрепал майа по плечу и направился к остальным Валар.

Ауле отчаянно барахтался в липкой мути, превратившись в поле боя, где пятеро пытались оградить его от выжигающих мысли и память лучей. Великий Кузнец рванулся навстречу тем, кто отвоевывал его у Забвения, отчаянно, всем существом; боль ослепила, а потом воцарилась тишина, и в ней послышались голоса, они звали его: Манвэ, Варда, Ирмо, Ульмо, Тулкас... Мелькор. И прозвенело издалека: Ауле! Где он? тревожно, смятенно. Он узнал голос и понял окончательно, что должен быть...

 

* * *

 

Амариэ, окончательно сбитая с толку непривычными ощущениями и неясными видениями, поднялась с кресла и, решившись, подобралась к Манвэ. Тот сидел на полу, уткнувшись лицом в колени. Робко коснувшись запястья, бережно погладила. Вала приподнял голову, обхватив другой рукой прильнувшую к нему Варду, и встретился взглядом с ученицей, которой, судя по всему, придется рассказать многое. Надо было сразу отправить ее домой а теперь уже явно поздно она столько видела. И память он видел, как она просыпается, просачивается, как сквозь плотину, через поставленную Ирмо завесу. Как все некстати впрочем, так, наверное, и должно было быть, и придется отвечать за все разом. Скорее всего, ученицу он потеряет, но сейчас это, пожалуй, и к лучшему. Пусть спрашивает, надо отвечать, нечего на Ирмо все сваливать: сам учил, сам воспитывал сам теперь и выкручивайся. Мысленный вопрос прозвучал неожиданно четко:

За что, Учитель? умница Амариэ справедливо рассудила, что беседовать вслух не стоит.

За своеволие. Говорил я тебе, чтобы шла домой...

Тебе стыдно, что я и остальные это видели? По-моему, стыдиться должен тот, кто развлекается подобным образом!

Прошу тебя, не надо об этом!

Я что, должна молчать, когда тебя безнаказанно унижают?

Лучше молчи целее будешь. Ты же не вчера родилась, в самом деле.

Амариэ сдвинула брови и поджала губы. Вовремя промолчать в Ильмарин учились быстро, а она всегда была хорошей ученицей. Тем более что не трудно было догадаться, кто мог посметь так обойтись с ее Учителем, внушающим страх всему Валинору. Ладно, промолчим...

Учитель, я хотела спросить тебя: на каком языке пел Гортхауэр? Я почему-то поняла его, хотя ни разу не слышала, как это получилось? И еще... какие-то странные наваждения навеяла мне эта песня... Что это?

Видишь ли, Амариэ, это долгий и нелегкий разговор, так что приготовься. В том числе к тому, что он может прерваться, кто знает, что произойдет через минуту...

Сколько успею, столько успею. И прости, что лезу с расспросами, тебе, конечно, не до меня сейчас, но я, похоже, схожу с ума, а кого мне спросить, если не тебя, Учитель?

Манвэ пожал плечами. Варда приоткрыла глаза и, пристально оглядевшись по сторонам, устроилась поудобнее, положив голову на колени супруга, а затем погрузилась в зыбкую дрему, усталость была слишком велика. Остальные присутствующие, расположившись чуть в отдалении, тихо беседовали, не вмешиваясь в мысленный разговор Учителя и ученицы. Амариэ выжидательно молчала, глядя на Манвэ.

Хорошо, я отвечу, раз уж так все складывается. Этот язык, идущий из Тьмы, ты знала очень давно. Ты говорила на нем первые семь лет жизни...

Амариэ вздрогнула, ее широко распахнувшиеся глаза смотрели в упор, недоуменно и почти испуганно. Владыка начал рассказ. Слова давались с трудом, вязкими каплями сочась сквозь память. Эльфийка слушала, побледнев, сжав изящные кулачки. Неясно-тревожные картины, вызванные песней черного майа, обретали плоть, становясь все ярче и все более связными, удивляя и ужасая.

Так я чужая? выдохнула Амариэ, выслушав рассказ о казни.

Нет. Элдар не могут быть чужими в Валиноре. И ты никогда не была. Ты... моя ученица пока...

Пока?

Пока ты захочешь ей оставаться. После такого...

А ты меня взял к себе грехи замаливать?

Вот еще такое замолишь...

Так за что мне отрекаться от тебя? За то, что пощадил хотя бы детей? За то, что принял у себя? За то, что учил? Неожиданно она улыбнулась: Помнишь, я плакала, что меня дразнят, мол, волосы не такие, как у всех, а ты сказал, что это не недостаток, а преимущество, и другой такой красавицы нет? Мне лет девять было...

Манвэ кивнул.

Ну вот, удовлетворенно проговорила Амариэ и, помолчав, спросила: Ты хотел их гибели или лишь исполнял приказ?

Я хотел исправить искажение и стремился изгнать Тьму. Такими они не должны были жить. Я верил в это. И не могли это я понял.

А дети? Ты думал, их еще можно исправить?

Думал... Ну не поднялась рука, понимаешь?! Да и сколько там памяти было, тем более осознанного решения...

Так за что ты клянешь себя? Почему я должна отрекаться от тебя ты разве учил подобному?

А лгать?

И лгать не учил...

Я тебя еще многому не учил, а сам... Ты же не слепая...

Ты меня жить учил, а сам правил. Это немного разные вещи, она серьезно смотрела на Валу. А за то, что скрывал от меня, кто я на самом деле, и подавно винить себя не вздумай что мне, легче было бы, если б знала? Кстати, а память о детстве можно вернуть, а? добавила она, помолчав. Лучше уж все знать. А лезть на рожон я не буду куда мне, так что не беспокойся. И думать стану тихо-тихо.

Вот и умница, улыбнулся Манвэ.

Но память я хочу получить сейчас а то мало ли... Ты попросишь Ирмо? Я боюсь откладывать, понимаешь?

Хорошо, будь по-твоему, вздохнул Владыка и позвал Ирмо.

Вала прервал беседу и тихо подошел.

Хочешь вспомнить? поинтересовался он, взглянув на Амариэ.

Та коротко кивнула. Покосилась на Манвэ:

Ты будешь рядом, Учитель?

Я буду рядом, Йолли, Король протянул ей руку, а Ирмо положил ладони на плечи эльфийки, готовясь снимать завесу.

Йолли... прошептала она, погружаясь вслед за Ирмо в скрытые слои памяти.

Амариэ вспоминала все по порядку, словно падали, растворяясь одна за другой, непрозрачные пленки, скрывшие до-валинорское прошлое. Когда исчезли покровы, ограждающие память от войны, чувство беды и утраты навалилось на нее, она вцепилась в пальцы Манвэ, как утопающий во что-то мало-мальски надежное. Еще пара картин, и Ирмо вывел ее из грез. Амариэ зябко повела плечами, унимая дрожь:

Спасибо, Ирмо, спасибо, Учитель, я должна была знать, бесцветным от усталости голосом проговорила она. Теперь я и впрямь пойду домой, не буду путаться под ногами.

Амариэ усмехнулась. Подошла к Мелькору:

Прости, что не узнала тебя тогда. А теперь, когда я помню все, Йолли будет любить тебя, последний Король Ирисов, и Амариэ полюбит тебя, брат моего Учителя. Вы действительно очень похожи. Не ссорьтесь больше, пожалуйста! А о том, чтобы эльфы Валинора все поняли правильно, я позабочусь. Удачи вам, и да хранит вас Арда! поклонившись собравшимся в зале Айнур, она скрылась за дверью.

Мелькор с нежностью и восхищением посмотрел ей вслед:

Замечательная девчонка выросла, и прибавил: Хорошая у тебя ученица, Манвэ.

Тексты и иллюстрации (кроме особо оговоренных) - Аллор, 1999-2003
Дизайн - Джуд, 2003