Продолжение квенты Вильваринион, или
Как Мотыль Сильмариллы добывал

Кто нынче наполнит для меня кубок?
ВК, Плач Галадриэль

Мотылек мой, мотылек,
Как затейлив твой полет...
ПТСР

Древа Света Мотыль уважал – ибо, как и всякий мотыль, к свету или огню имел влечение совершенно непреодолимое и практически бескорыстное.
Не раз любовались элдар Валинора на Мотыля , усыпанного светящейся пыльцой и летящего на поиски приключений. К приключениям Мотыля, особенно после хорошей порции коньяку, тянуло не меньше, чем к свету, и не раз в подпитии сетовал он на застывшую в неизменности благодать Валинора, в которой не находилось должного применения его куражу.
Возможно, ныне один Эру знает, как вплелись мотыльи сетования в судьбы мира...
Но однажды стало так, что Черная Моль, в которую обратился Мелькор, ввергла Валинор во тьму, и лишь Мотыль, высосавший к тому времени изрядное количество коньяку, носился зигзагами над Эзеллохар, освещая печальное зрелище, только освещение это было колеблющимся и неровным. Надо сказать, что у Мотыля был свой взгляд на наполнение оболочки Сильмариллов – полагал он, наделенный развитым чувством прекрасного, что в хорошей форме должно быть достойное и полезное содержание, коим он, как правило, почитал добрый коньяк. Предлагал он некогда Феанаро так и поступить, но великий мастер-элда слушать его не стал, лишь мухобойкой погрозил, прибавив нечто на валарин, ибо гениален был во всем, включая языки. Мотыль же понимал валарин превосходно, а выражения, подобные тем, что сорвались с уст Феанаро, слышал и от сотворившего, только более затейливые. Посему в обиде положил Мотыль яйцеклад на идею вразумления Феанаро и улетел, ибо приложить элда от всей души почитал нездравым и недивным. Ныне же пребывал Мотыль в уверенности, что если бы Сильмариллы были наполнены коньяком, то никакой вражды бы не возникло, ибо в процессе распития на троих сердца смягчаются и душа радуется.
Однако еще тогда Феанаро рассудил иначе и наполнил Сильмариллы совершенно иной субстанцией, а именно – идеально очищенным спиртом, к тому же выдержанным в свете Дерев. Напиток, обработанный таким образом, приобрел некоторые особые свойства. Мало того, что жидкость, заключенная в Сильмариллах, стала подозрительно светиться нездешним светом – от одного глотка взору вкусившего являлась Арда Алахаста во всех подробностях и по крайней мере в двух вариациях, а также бессчетное множество иных прекрасных миров. Неудивительно, что Феанаро очень дорожил Сильмариллами и субстанцию, в них заключенную, берег на какой-нибудь исключительный случай, вроде Дагор Дагорат – тем более что пить это все равно никто кроме Феанаро не мог, в чем многие ясно видели промысел Эру. Приняв должным образом на грудь и возгордившись сверх всякой меры, Феанаро назвал свое изобретение «vodka Absolut», намекая тем самым на свою особую связь с Эру Илуватаром и Неугасимым Пламенем. Варда, понимая, что с пьяным спорить бесполезно, скрепя сердце благословила сие гордое название вместе с Сильмариллами, Мандос же пророчески изрек: «Была бы водка, а пьяные будут». И видели в этом Мудрые предвестье грядущих бедствий, но все были пьяны и никто Мудрых не слушал.
Феанаро же тем временем от сознания своей избранности распоясался вконец, бродя по Валинору с криками «Душа горит!» и кидаясь с мечом на трезвенника Финголфина.
Мелькор, предвидя, каких дел может натворить Феанаро после такого зелья, решил спасти Арду и украсть Сильмариллы, чего бы это ни стоило. Исполнив свое намерение и с трудом отбившись от горькой пьяницы Унголиант, которая с тупым и ненасытным упорством жрала все что горит, не подавившись и дивными Древами Света, Мелькор принес Сильмариллы в Ангаманди – где, будучи в некотором расстройстве после разборки с Унголиант, подумал, что один глоточек спиртного ему не только не повредит, но поможет расслабиться и, возможно, узреть иные миры. Однако, как Мелькор ни старался, изранив руки и переломав не один десяток ножей и штопоров, он так и не смог откупорить Сильмариллы и отступился, прокляв на всякий случай их создателя.
Обижаться до конца времен Мотыль не умел, но все же злопамятностью некоторой обладал, а посему, раз уж он на идеи вразумления Феанаро яйцеклад положил, то и Исходом нолдор не интересовался, и прообижался все время, пока нолдор отбирали корабли у телери и отплывали в Эндорэ. Долгой была обида Мотыля, но кто в Блаженных землях считает дни и даже годы? Когда же взошел Намо на берег, дабы изречь свое пророчество, помахал Мотыль из-за его спины яйцекладом вослед отплывающим (и выглядел этот жест не прощальным, и мало в нем было эстели для нолдор, но много простора для извращенного ламатъявэ), а после улетел подлечить коньяком душевные раны.
И было так: когда Мотыль протрезвел, то сделался похмелен и задумчив – а думы его были про опохмел, – но темно было в Валиноре, а Валар и элдар грустно сидели у погибших Дерев, и никто не спешил налить Мотылю, ибо все были в похмельи и печали.
Тогда взлетел Мотыль повыше, дабы оглядеться и отыскать хоть что-то горячительное, ибо знал он от сотворившего, что полное исчезновение крепких напитков из мира сущего может ускорить приближение Дагор Дагорат, и, значит, не могли допустить подобное Хранители Мира. Оглядевшись, узрел он вдали, за морем, пламя. То горели в Лосгаре корабли телери, но Мотылю было безразлично, что именно там горит, поскольку природа его влеклась к огню не меньше, чем к коньяку. Тогда объявил он Валар, что мысль о нездраво использованной и прискорбно утраченной стеклотаре не дает ему покоя, взмахнул крыльями и яйцекладом – и полетел через море, повинуясь зову пламени и чая промыслить себе что-либо отрадное на том берегу. Когда подлетал он к Лосгар, пламя почти угасло, и кураж Мотыля поубавился, а валяющиеся на берегу пустые бутылки вселили в его душу глубокое уныние, ибо понял он, что на праздник опоздал. Спустя малое время заметил он пламя чуть дальше от берега и узрел Феанаро, отбивающегося от балрогов. Полетел Мотыль на балрогов и, возможно, мог бы посодействовать старшему сыну Финвэ, но, будучи все еще в похмелье, соображал плохо, и показалось ему, что Феанаро размахивает мухобойкой – а от мухобойки Мотыль предпочитал держаться подальше.
Однако от взмахов мотыльих крыльев пламя взметнулось выше, и возликовали балроги, и повержен был великий элда – и, как говорит «Квента Сильмариллион», пламя его духа было столь сильно, что и тело его рассыпалось в пепел, когда дух покинул его. Иные же говорят, что Феанаро не мог стерпеть, чтобы кто-то в чем-то его превзошел, а потому он и пить старался не меньше если не Валар, то хотя бы Мотыля. Вследствие этого тело Феанаро к моменту гибели было превосходным горючим материалом – и, вспыхнув синим пламенем, расточилось; дух же Феанаро отлетел в чертоги Мандос для вытрезвления.
Грустно сие было Мотылю, ибо он был отходчив по натуре своей, и простил Феанаро и мухобойку, и многоэтажный валарин в свой адрес. И хотя не клялся он вернуть Сильмариллы во что бы то ни стало – понимая, что всему есть цена, а великих клятв не стоит даже самая изысканная стеклотара, пусть и наполненная первозданным Светом, – тем не менее решил он не улетать в Благословенные земли несолоно хлебавши, но осмотреться и, если возможно, вернуть достояние Валинора по назначению. Мыслил он , что после тяжких трудов отрадно будет выпить на троих, наполнив Сильмариллы истинно блаженным содержанием.
...Итак, начал Мотыль летать над Эндорэ и размышлять о возвращении Сильмариллов, а также и о вещах более насущных – и невеселы были эти мысли, ибо нолдор на тризне Феанаро, а потом на празднике Воссоединения выпили весь коньяк и здравур, захваченные с собой из Блаженных земель; пить же вражескую можжевеловку и табуретовку нолдор не могли по высоким соображениям – отчего пребывали в глубоком унынии. Мотыль же без толку кружил над их крепостями, и радовались элдар, принимая Мотыля за кусочек ясного неба в сумраке Эндорэ – но кто ж станет предлагать небесам выпивку, в особенности когда у самих с выпивкой туго?
В то время пробудились люди, и стали исследовать Арду, а поскольку мало было дела Валар до них, то по пробуждении никто не поднес людям ничего крепкого – вследствие чего вынуждены были атани, как называли их элдар (ибо и впрямь опоздали люди к раздаче), искать радостей жизни самостоятельно, и немало преуспели в том. Впрочем, Мудрые говорят, что принял Мелькор в людях большое участие (не в малой степени потому, что надеялся, что пытливые и шустрые младшие дети Эру найдут все же способ распечатать Сильмариллы, и напиток, заключенный в них, станет доступен для дегустации). Посему изготовлять веселящие душу напитки и квасить, как учил Мелькор, то есть по-черному, люди научились быстро. Хороший коньяк в суровых условиях Эндорэ им было создать не под силу, зато самогон они стали гнать отменный. И увидел Мотыль людей, и узрел, что они слабы и смертны, но веселы, и самогон отчасти тому причиной. И спустился он к ним с неба – не корысти ради, но веселия для – и говорил с ними, и хотя были люди подобны детям и, как всякие дети, норовили поотрывать крылья бабочкам, после того как самых любознательных Мотыль пару раз для вразумления приложил яйцекладом, попытки недостойные прекратили и прониклись к посланцу неба уважением, и принесли ему, как божеству, благодарственные возлияния отменной крепости. Мотыль же, испробовавши самогона, возрадовался и прилепился к людям всей душой, решив, что должно ему помогать людям по мере мотыльих сил, пока не надоест... то ли ему, то ли он, но кто постигнет глубину мыслей Мотыля?
Берен был великим воином, и, как утверждает его тезка Белгарион, в деле выпивки тоже был велик и хоть не тщился перепить Мотыля, но компанию составить всегда мог. Посему не оставил его в беде Мотыль, когда скрывался сей воин от преследовавших его орков, и даже перенес через завесу Мелиан – благо Мотылю, подогретому самогонкой, такой подвиг был нипочем. Когда же выступил Берен в поход за Сильмарилом, Мотыль, вспомнив о горькой и никчемной участи ценной стеклотары в лапах Врага, вызвался Берена сопровождать – и летел над отрядом Финрода, разведывая дорогу. К несчастью, летать элдар не умели, а полеты туда-сюда через скалы столь крупной твари были бы неминуемо обнаружены врагом. Посему приняли элдар обличие орков – но коварный Саурон обнаружил обман, во многом потому, что были все элдар трезвы, как силима, чего за орками отродясь не наблюдалось. Трезв, в виде исключения, был даже Берен, который из уважения к Финроду и к великой миссии зарекся не пить, доколе не добудет Сильмарилл. Говорил им Мотыль, что негоже на трезвую голову вершить великие дела – ибо если даже и будет с того польза, то очевидно не будет радости – но не послушал его Финрод, опасаясь, что, начав пить с Мотылем, вспомнит он веселые дни Валинора, и ослабеет его воля, и, плюнув на все, никуда не пойдут ни он, ни его спутники, кроме как до ближайшего кабака – и не сможет он по пьяни сдержать клятву, так опрометчиво данную на трезвую голову. Вот стали Финрод и Саурон состязаться в песнях Силы, и так говорится об этом в "Ле о Мотыле":

"Но Финрод встал, и, вопреки судьбе,
Запел о коньяке и Мотыле,
О крылышках и усиках поет,
О яйцекладе, чей придет черед.
О том, что покоряет силы зла,
О стеклотаре, коей нет числа.
О сахаре и жидкости в броженьи,
О измененьи и преображеньи.

Но Сау к песням оказался стойким,
Он речь свою повел о мухобойке,
Бухал по черному, не тратя время даром
И Финрод пал, сраженный перегаром."

И воистину стало так, что дыхнул Саурон черным перегаром на Финрода – и рухнул Финрод, как подкошенный, проиграв поединок.
Мотыля же не было с ними, и не смог он спасти отряд Финрода, ибо узрел он парящую в небе Тхурингвэтиль, и спьяну – на этот счет Мотыль никаких зароков никому не давал – приняв ее за Черную Моль, решил самолично разобраться с вражьим Искажением, отмстив и за Деревья, и за нездравое отношение к Сильмариллам, и за плащ Финвэ заодно. Нагнав Тхурингвэтиль, Мотыль изрядно потрепал ее, невзирая на попытки объяснить, что никакая она не Черная Моль, а вовсе даже честная девушка – последнее, правда, опытным путем не подтвердилось. И это немало поспособствовало ее скорой гибели ибо, потрепанная какой-то бабочкой, утратила она уважение к себе и волю к существованию. Мотыль же, одержав победу над Тхурингвэтиль и воспользовавшись ей не как Кассандрой, но в меру извращенной фантазии, на радостях тяпнул еще самогона и, преисполнившись воинственного духа, полетел в Ангаманди, дабы самолично отобрать Сильмариллы и наконец употребить их по назначению.
Прилетев в Ангаманди, застал он Мелькора восседающим на троне, с железной короной на голове, и три Сильмарилла сияли в ней. И, высоко воздев бутыль с самогонкой, воззвал Мотыль к Мелькору, напомнив ему прежнее его имя – Алкар, созвучное слову «алкоголь», – и убеждая во имя всех алкашей Арды исправить искажение природы камней сих, и вернуть их тем, кто, возможно, догадается найти им лучшее применение. Но не внял ему трезвый и угрюмый Мелькор и посоветовал убираться в Валинор. Возмутился тогда Мотыль, и помахал он оскорбительно яйцекладом перед носом Мелькора, отчего разгневался Враг, поняв, что Мотыль его не уважает. Тогда взмахнул он своим молотом по имени Гронд, пытаясь Мотыля пришлепнуть – но промахнулся, ибо привычен был Мотыль от мухобойки уворачиваться, и не показалось ему трудным это испытание. Долго бегал Мелькор за Мотылем с Грондом по всему Ангаманди, и было при этом разбито немало витражей и канделябров, но попасть по Мотылю Мелькор так и не смог, и утомился. Тогда обернулся он Черной Молью, и стали они драться, но ни один не смог одолеть другого, ибо хоть и велик был Мелькор, но смена облика на трезвую голову отняла у него немало сил – Мотыль же был навеселе, и ему все было нипочем. Тогда, сжалившись, предложил Мотыль пить на спор, а ставка была – Сильмарилл. Сели они пить, и много было выпито хорошего коньяку – это Искажение Мотыль большим злом никогда не почитал – и одерживал верх Мотыль, ибо привык в Эндорэ к самогонке, коньяк же был для него теперь изысканной забавой. Мелькору же выпивать было не с кем, ибо Саурон, самый достойный его собутыльник, многие годы уже пребывал безвыездно в Тол-ин-Гаурхот, вследствие чего утратил Владыка Тьмы необходимый навык, и начал уставать. Пили же они столь долго, что Лутиэн успела спасти Берена из плена, и, памятуя о великой миссии, неотвратимо приближались они к крепости Ангаманди; никто не остановил их, ибо дух от соревнования Мелькора и Мотыля подкосил охрану Твердыни – и повалились наземь, внезапно захмелев, черные воины, и глубокий сон сковал их. Мелькор, поддерживая молву о себе, как о сильнейшем из Валар, еще держался, но скорее на гордости и остатках силы фэа. И вошли Берен и Лутиэн в тронный зал, и стала Лутиэн танцевать и петь перед Мелькором, отчего закружилась голова у Владыки Тьмы – чему немало способствовало соревнование в выпивке – и рухнул наконец Мелькор с трона своего, и провалился в сон, ибо выпито перед этим было немало. Мотыль же устоял и, покачиваясь на ножках и опираясь на яйцеклад, наблюдал, как Берен выпиливает из железной короны Сильмарилл. Не желал он мешать исполнению чужой клятвы, но заметил, что и он Сильмарилл честно заслужил, и тогда Берен стал извлекать и второй камень, дабы и Мотыль получил свою награду. Но от долгого похмелья тряслись руки великого воина, и соскользнул клинок, и сломался, и осколок задел Мелькора. И, пошевелившись, со стоном пробормотал Мелькор во сне слово, которого до сих пор не было ни в одном языке Арды. Испугавшись, что это, возможно, черное заклятие, от которого нет спасения, спешно покинули герои Ангаманди, не добыв остальные камни. Мотыль же несколько отстал от них, ибо, хоть и держался на крыле, но нелегко было ему лететь – и посему Кархарот беспрепятственно отгрыз руку Берену; пьяный же Мотыль даже яйцекладом волка сего стукнуть не успел, но, свалившись у врат Твердыни, с чувством выполненного долга уснул.
Проснувшись, полетел Мотыль обратно в тронный зал опохмелиться и застал там страдающего от головной боли Мелькора и прибывшего из Тол-ин-Гаурхот потрепанного и трезвого Саурона. Жалко стало их Мотылю, и поделился он с ними своими запасами самогона, и стали они пить дальше. Однако спустя немного времени с огорчением понял Мотыль, что, сколько ни пей, не только не убедить ему Мелькора и его первого ученика попробовать наливать коньяк в Сильмариллы, но даже не развеять непонятную грусть-тоску Властелина Тьмы – по мере выпитого Мелькор все больше мрачнел и переходил с наречия Тьмы на валарин, причем исключительно шестнадцатиэтажный. Не знал Мотыль, что причина отчаянья Черного Валы – неспособность откупорить Сильмариллы, а то бы попытался Мотыль применить для этого яйцеклад – и кто знает, каким путем пошли бы с тех пор судьбы Средиземья... Но и отдать Камни тем, кто, возможно, поможет им обрести свое предназначение, не сумел убедить Мотыль окончательно помрачневшего Мелькора.
В грусти покинул Мотыль Ангаманди, предвидя недоброе, и узнал он вскоре, что и Тингол не понял сути и назначения Камней, ибо приказал вправить Сильмарилл в Наугламир – от чего произошли великие беды. Гномы, которым Тингол дал такое задание, разумно указали владыке Дориата на то, что если вправить стопку в ожерелье, даже самое прекрасное, пить из нее будет неудобно – на что Тингол отвечал грубо и неуважительно, и за ламатъявэ поплатился жизнью. Дальше было еще хуже. Келегорм, Куруфин и Карантир, беря пример с отца, спились еще в Амане; не оставили они и в Сирых землях своей пагубной привычки, вследствие чего передвигались шаткими зигзагами по Эндорэ, затевая пьяные скандалы всюду, куда их нетвердой походкой заносило. Таким образом они однажды набрели на Дориат – и, увидев Сильмарилл, вспомнили, что: во-первых, клятва дана, во-вторых, трубы горят, и в-третьих, наконец, что феанорингов, как обычно, никто не уважает – после чего в ходе очередной пьяной разборки разнесли Дориат по кочкам, забыв при этом собственно о Сильмарилле. Но не видел того Мотыль, ибо летал по Эндорэ, заливая самогоном грусть-тоску. Увидев же, как, прихлебывая для храбрости ром из фляжки, плывет в Валинор Эарендил с камнем за пазухой, то есть с Сильмариллом на шее, решил Мотыль, что сотворивший сам разберется с камнем, и не ему, Мотылю, советовать Великим.
По прибытии в Аман Эарендила (на тот момент уже изрядно пьяного) был спешно созван совет в Маханаксар, в ходе которого трезвый и оттого мрачный Мандос напомнил, что смертным алкашам в Амане не место. На это Ульмо, будучи под хмельком, добродушно заметил, что пьяному потомку нолдор море по колено и закон не указ. Мандос, несколько обидевшись за законность и порядок, въедливо возразил, что запрет на возвращение в Аман в ближайшую эпоху для нолдор тем более никто не отменял, и хотел уже огласить приговор, но тут вмешался Манвэ, сказав, что устами младенцев и пьяниц порой говорит Замысел, а потому к Эарендилу надлежит отнестись особо и, раз уж он все равно здесь, следует озадачить его каким-нибудь великим и невиданным делом. Говорят, что тогда же Манвэ поручил Курумо вскрыть Сильмарилл, вылить оттуда зловещую субстанцию и со всеми предосторожностями поместить ее в запаянный наглухо сосуд из свинцового стекла, после чего отослать Эарендила с этим сосудом, да заодно и со всеми спутниками за грань небес, от греха подальше. Так и было сделано. Однако же Курумо, движимый жаждой познания, а возможно, и жаждой иного толка, не удержался и попробовал содержимое Сильмарилла. Никому не поведал майя о произошедшем с ним, но, видимо, открылась ему во всей полноте глубина, широта и красота Замысла... после чего Курумо стал спиваться со скоростью, ужаснувшей даже Великого Кузнеца, – ибо пил не малыми стопками, но большими чашами, и не по праздникам, а каждый день. Тем не менее, оказалось, что мастерство не пропивается – тщательно очищенный Сильмарилл Курумо оправил в белое золото, вопреки обыкновению не утыкав оправу изумрудами и рубинами, и поднес в качестве дара Королю Мира. Неизвестно, пил ли из Сильмарилла Манвэ – а если да, то что именно – но вскорости решено было снарядить поход в Эндорэ для отвоевания оставшейся во владении Мелькора стеклотары, и вряд ли это решение можно считать случайным... однако молчат по этому поводу мудрые в Эрессеа.
Когда же окончилась Война Гнева и оставшиеся два Сильмарилла были извлечены из короны Мелькора, то захватили их Маэдрос и Маглор, связанные клятвой и, что гораздо страшнее, замученные похмельем. Прилетел к ним Мотыль, убеждая не переживать, за камни не хвататься и вообще не делать глупостей, а лучше выпить на троих, после чего вернуть камни в Валинор, дабы обрели они там благодать и предназначение – но не послушали его феаноринги, да еще и припомнили, как гонял Мотыля мухобойкой их великий отец. В гневе показал им Мотыль непристойный жест яйцекладом и, окончательно положив яйцеклад на судьбу и феанорингов, и Сильмариллов, полетел в Валинор, в надежде, что хотя бы там ему по случаю победы чего-нибудь нальют.
Тем временем феаноринги без труда – видимо, сказалась текущая в их жилах кровь Феанаро – вскрыли добытые с боем сосуды и выпили вдвоем за победу. Однако не на пользу пошло сыновьям Феанаро как проклятое наследие отца, так и отсутствие питейного кворума. Выпив до дна содержимое Сильмарилла, язвенник Маэдрос с непривычки помер в страшных мучениях. Маглор, как менестрель имевший несколько больший опыт по части пьянки, выжил, но так и не вышел из белой горячки. С тех пор, бредя по берегу моря, зрит он Белое Древо, белых мышек, зеленых эльфов, черных менестрелей – словом, все, что обычно зрят в таком состоянии – и поёт. И в песне его шумит осока, темной осенней ночью гнутся под ветром маллорны– ох, лауриэ лантар ласси суринен! – и одна возлюбленная пара, ведомая Судьбой, обнявшись для большей устойчивости, бродит бессмысленно и отрешенно в рощах и кущах, болиголове и лопухах, оставляя после себя помятую траву и пустые бутылки... И перед этой песней тот «Плач нолдор», который знают на Западе, и те «Черные хроники», которые чтят на Востоке, кажутся дешевой бормотухой в сравнении с медом поэзии.
Сильмариллы же, брошенные злосчастными феанорингами где придется, затонули вместе с Белериандом – и потому уже не наполнит их до Конца Времен ни благородный коньяк, ни водка «Абсолют», ни ангбандская можжевеловка, ни даже мордорская ежевичная наливка, и плачет Ниэнна по поводу такого печального завершения войны за Сильмариллы горькими похмельными слезами.
Мотыль же, как и было сказано, вернулся в Валинор. А что сказал ему сотворивший по возвращении и сколько налил ему в спасенный Сильмарилл доброго коньячку тысячелетней выдержки – о том молчат мудрые в Эрессеа; возможно, из зависти, возможно – из скромности, ибо слова, подобные тем, что сорвались с языка Короля Мира при виде блудного Мотыля, употреблять даже спьяну не всякий решится, да и познания Мудрых в валарин так далеко, вероятно, не простираются.

Тут квенте и конец;
кто дослушал – молодец,
кто допил – тот герой,
кто не пил – тому штрафной!

Квента сия написана при содействии и участии Сиорэ Саэнни, Эола Темного (Лэ о Мотыле) и поддержке Айкъет Илто.

 

 

© Тексты и иллюстрации (кроме особо оговоренных) - Аллор, 1999-2003
©Дизайн - Джуд, 2003